Неточные совпадения
— „А солдатскую шинель, — говорит капитан-исправник, загвоздивши тебе опять в придачу кое-какое крепкое словцо, — зачем стащил? и
у священника тоже сундук с медными деньгами?“ — „Никак нет, — говоришь ты,
не сдвинувшись, — в воровском
деле никогда еще
не оказывался“.
Иные помещики вздумали было покупать сами косы на наличные деньги и раздавать в долг мужикам по той же цене; но мужики
оказались недовольными и даже впали в уныние; их лишали удовольствия щелкать по косе, прислушиваться, перевертывать ее в руках и раз двадцать спросить
у плутоватого мещанина-продавца: «А что, малый, коса-то
не больно того?» Те же самые проделки происходят и при покупке серпов, с тою только разницей, что тут бабы вмешиваются в
дело и доводят иногда самого продавца до необходимости, для их же пользы, поколотить их.
— Странный,
не правда ли? — воскликнула Лидия, снова оживляясь.
Оказалось, что Диомидов — сирота, подкидыш; до девяти лет он воспитывался старой
девой, сестрой учителя истории, потом она умерла, учитель спился и тоже через два года помер, а Диомидова взял в ученики себе резчик по дереву, работавший иконостасы. Проработав
у него пять лет, Диомидов перешел к его брату, бутафору, холостяку и пьянице, с ним и живет.
— Почему — странно? — тотчас откликнулась она, подняв брови. — Да я и
не шучу, это
у меня стиль такой, приучилась говорить о премудростях просто, как о домашних
делах. Меня очень серьезно занимают люди, которые искали-искали свободы духа и вот будто — нашли, а свободой-то
оказалась бесцельность, надмирная пустота какая-то. Пустота, и — нет в ней никакой иной точки опоры для человека, кроме его вымысла.
Негодовала
не одна Варвара, ее приятели тоже возмущались. Оракулом этих
дней был «удивительно осведомленный» Брагин. Он подстриг волосы и уже заменил красный галстук синим в полоску; теперь галстук
не скрывал его подбородка, и
оказалось, что подбородок уродливо острый, загнут вверх, точно
у беззубого старика, от этого восковой нос Брагина стал длиннее, да и все лицо обиженно вытянулось. Фыркая и кашляя, он говорил...
Прежде всего, даже легкое приткновение что-нибудь попортит в киле или в обшивке (
у нашего фрегата действительно, как
оказалось при осмотре в Портсмутском доке, оторвалось несколько листов медной обшивки, а без обшивки плавать нельзя, ибо-де к дереву пристают во множестве морские инфузории и точат его), а главное: если бы задул свежий ветер и развел волнение, тогда фрегат
не сошел бы с мели, как я, по младенчеству своему в морском
деле, полагал, а разбился бы в щепы!
Все знали тоже, что
дело это получило всероссийскую огласку, но все-таки
не представляли себе, что оно до такой уже жгучей, до такой раздражительной степени потрясло всех и каждого, да и
не у нас только, а повсеместно, как
оказалось это на самом суде в этот
день.
Вот это и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками, и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился в наш городок в другой раз, чтобы совсем уж покончить
дела с родителем, то вдруг
оказалось, к его величайшему изумлению, что
у него уже ровно нет ничего, что и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества
у Федора Павловича, может быть еще даже сам должен ему; что по таким-то и таким-то сделкам, в которые сам тогда-то и тогда пожелал вступить, он и права
не имеет требовать ничего более, и проч., и проч.
С самого начала судебной реформы в кремлевском храме правосудия, здании судебных установлений, со
дня введения судебной реформы в 1864–1866 годы стояла она. Статуя такая, как и подобает ей быть во всем мире: весы, меч карающий и толстенные томы законов. Одного только
не оказалось у богини, самого главного атрибута — повязки на глазах.
Следствие по этому
делу производил офицер постовой команды, который заложил тому же Шапире ружье и состоял
у него в денежной зависимости; когда
дело было отобрано от офицера, то
не оказалось документов, изобличавших Шапиру.
Тяжба шире да дальше,
дело дошло до окружного, до палаты, но как
у опекуна ничего
не оказалось, то праведные судьи решили: на нет и суда нет.
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а
не то и двух, а котора
у мастерицы была в обученье, дура-то дурой
окажется, да к тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями
у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов
не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни
день, то в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а
дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
Так все и сделалось.
Дня за три до зимнего Николы привезли из Москвы колокол, а с ним вместе явился и Сатир. Он
не только с успехом выполнил возложенное на него поручение, но, за уплатой заводчику, на руках
у него
оказалась даже остача.
Ипат — рослый и коренастый мужик, в пестрядинной рубахе навыпуск, с громадной лохматой головой и отвислым животом, который он поминутно чешет. Он дедушкин ровесник, служил
у него в приказчиках, когда еще
дела были, потом остался
у него жить и пользуется его полным доверием. Идет доклад. Дедушка подробно расспрашивает, что и почем куплено;
оказывается, что за весь ворох заплачено
не больше синей ассигнации.
Все они наскоро после вскрытия были зашиты, починены и обмыты замшелым сторожем и его товарищами. Что им было за
дело, если порою мозг попадал в желудок, а печенью начиняли череп и грубо соединяли его при помощи липкого пластыря с головой?! Сторожа ко всему привыкли за свою кошмарную, неправдоподобную пьяную жизнь, да и, кстати,
у их безгласных клиентов почти никогда
не оказывалось ни родных, ни знакомых…
Для меня как начинающего писателя, который должен был совершенно заново знакомиться с литературной сферой, дом Писемских
оказался немалым ресурсом. Они жили
не открыто, но довольно гостеприимно. С А.Ф.
у меня установились очень скоро простые хорошие отношения и как с редактором. Я бывал
у него и
не в редакционные
дни и часы, а когда мне понадобится.
Консерватория
не только «музыки», но и «декламации», даровая высшая школа, предоставленная всем,
у кого
окажутся способности к
делу драматического артиста.
У моей больной опухоль живота — вот все, что я могу сказать, если хочу отнестись к
делу сколько-нибудь добросовестно; вырабатывать же из себя шарлатана я
не имею никакого желания и
не стану «уверенно» объявлять, что имею
дело с гидронефрозом, зная, что это легко может
оказаться и саркомой, и эхинококком, и чем угодно.
По городу грянула весть, что крест посадили в кутузку.
У полиции весь
день собирались толпы народа. В костеле женщины составили совет,
не допустили туда полицмейстера, и после полудня женская толпа, все в глубоком трауре, двинулась к губернатору. Небольшой одноэтажный губернаторский дом на Киевской улице
оказался в осаде. Отец, проезжая мимо, видел эту толпу и седого старого полицмейстера, стоявшего на ступенях крыльца и уговаривавшего дам разойтись.
Надеялся тоже и рассчитывал на то, что я и выговаривать слова тогда
у него
не в силах был ясно, об чем
у меня осталось твердое воспоминание, а между тем
оказалось на
деле, что я и выговаривал тогда гораздо яснее, чем потом предполагал и чем надеялся.
Ламберт, как
оказалось, жил очень далеко, в Косом переулке,
у Летнего сада, впрочем все в тех же нумерах; но тогда, когда я бежал от него, я до того
не заметил дороги и расстояния, что, получив,
дня четыре тому назад, его адрес от Лизы, даже удивился и почти
не поверил, что он там живет.
Но из слов моих все-таки выступило ясно, что я из всех моих обид того рокового
дня всего более запомнил и держал на сердце лишь обиду от Бьоринга и от нее: иначе я бы
не бредил об этом одном
у Ламберта, а бредил бы, например, и о Зерщикове; между тем
оказалось лишь первое, как узнал я впоследствии от самого Ламберта.
Здесь я должен заметить, что бессознательное беспокойство Егора Егорыча о грядущей судьбе Сусанны Николаевны
оказалось в настоящие минуты почти справедливым.
Дело в том, что, когда Егор Егорыч уехал к Пилецкому, Сусанна Николаевна, оставшись одна дома, была совершенно покойна, потому что Углаков был
у них поутру и она очень хорошо знала, что по два раза он
не ездит к ним; но тот вдруг как бы из-под земли вырос перед ней. Сусанна Николаевна удивилась, смутилась и явно выразила в лице своем неудовольствие.
—
Не замедлю-с, — повторил Тулузов и действительно
не замедлил: через два же
дня он лично привез объяснение частному приставу, а вместе с этим Савелий Власьев привел и приисканных им трех свидетелей, которые действительно
оказались все людьми пожилыми и по платью своему имели довольно приличный вид, но физиономии
у всех были весьма странные: старейший из них, видимо, бывший чиновник, так как на груди его красовалась пряжка за тридцатипятилетнюю беспорочную службу, отличался необыкновенно загорелым, сморщенным и лупившимся лицом; происходило это, вероятно, оттого, что он целые
дни стоял
у Иверских ворот в ожидании клиентов, с которыми и проделывал маленькие делишки; другой, более молодой и, вероятно, очень опытный в даче всякого рода свидетельских показаний, держал себя с некоторым апломбом; но жалчее обоих своих товарищей был по своей наружности отставной поручик.
—
Не счастье-с, а вся причина в том, что он проезжего купца обворовал. Останавливался
у него на постоялом купец, да и занемог. Туда-сюда, за попом, за лекарем, ан он и душу богу отдал. И
оказалось у этого купца денег всего двадцать пять рублей, а Осип Иваныч пообождал немного, да и стал потихоньку да полегоньку, шире да глубже, да так, сударь, это
дело умненько повел, что и сейчас
у нас в К. никто
не разберет, когда именно он разбогател.
Я ехал недовольный, измученный, расстроенный. В М***, где были
у меня
дела по имению, ничто мне
не удалось.
Дела оказались запущенными; мои требования встречали или прямой отпор, или такую уклончивость, которая
не предвещала ничего доброго. Предвиделось судебное разбирательство, разъезды, расходы. Обладание правом представлялось чем-то сомнительным, почти тягостным.
Полковник был от души рад отъезду последнего, потому что мальчик этот, в самом
деле,
оказался ужасным шалуном: несмотря на то, что все-таки был
не дома, а в гостях, он успел уже слазить на все крыши, отломил
у коляски дверцы, избил маленького крестьянского мальчишку и, наконец, обжег себе в кузнице страшно руку.
Возница только охнул в ответ и голову втянул в плечи. Мне сверкнуло в глаза и оглушительно ударило. Потом второй раз и третий раз.
Не помню, сколько минут трепало меня на
дне саней. Я слышал дикий, визгливый храп лошадей, сжимал браунинг, головой ударился обо что-то, старался вынырнуть из сена и в смертельном страхе думал, что
у меня на груди вдруг
окажется громадное жилистое тело. Видел уже мысленно свои рваные кишки… В это время возница завыл...
Все эти беседы, эти споры, эта волна кипучих молодых запросов, надежд, ожиданий и мнений, — все это нахлынуло на слепого неожиданно и бурно. Сначала он прислушивался к ним с выражением восторженного изумления, но вскоре он
не мог
не заметить, что эта живая волна катится мимо него, что ей до него нет
дела. К нему
не обращались с вопросами,
у него
не спрашивали мнений, и скоро
оказалось, что он стоит особняком, в каком-то грустном уединении, тем более грустном, чем шумнее была теперь жизнь усадьбы.
Мне скажут, быть может, что теория смерча
оказалась, однако ж, несостоятельною, и вследствие этого граф ТвэрдоонтС ныне уже находится
не у дел. Стало быть, правда воссияла-таки…
Ходят, братец, слоняются целый
день, точно время-то
у них на золотники продается, а посмотришь, в результате
оказывается, что в таком-то месте часа три прождал, чтоб иметь счастие поганым образом искривить рот в улыбку при виде нужного лица, в другом месте два часа простоял, но и этого счастья
не дождался.
Пробовали мы его в свою компанию залучить, однако пользы
не оказалось никакой; первое
дело, что отец отпускал ему самую малую сумму, всего тысяч десять на серебро в год, и, следовательно, денег
у него в наличности
не бывало; второе
дело, что хотя он заемные письма и с охотою давал, но уплаты по ним приходилось ждать до смерти отца, а это в нашем быту
не расчет; третье
дело, чести в нем совсем
не было никакой: другой, если ткнуть ему кулаком в рожу или назвать при всех подлецом, так из кожи вылезет, чтобы достать деньги и заплатить, а этот ничего, только смеется.
Известно, что
у нас на Руси было два
дела, для которых
не считалась нужною никакая предварительная подготовка, — воспитание детей и занятие сельским хозяйством, Гермоген Викентьевич подал в отставку и приехал в Зыбино хозяйничать. Он был хорошим и исполнительным чиновником, но хозяином
оказался никуда
не годным. На наших глазах все постепенно ветшало, ползло, разваливалось. Оборотного капитала
не было: чтобы жить, приходилось продавать на сруб лес и — участками — саму землю.
Анатоль целые утра проводил перед зеркалом, громко разучивая свою роль по тетрадке, превосходно переписанной писцом губернаторской канцелярии, и даже совершенно позабыл про свои прокурорские
дела и обязанности, а
у злосчастного Шписса, кроме роли,
оказались теперь еще сугубо особые поручения, которые ежечасно давали ему то monsieur Гржиб, то madame Гржиб, и черненький Шписс, сломя голову, летал по городу, заказывая для генеральши различные принадлежности к спектаклю, то устраивал оркестр и руководил капельмейстера, то толковал с подрядчиком и плотниками, ставившими в зале дворянского собрания временную сцену (играть на подмостках городского театра madame Гржиб нашла в высшей степени неприличным), то объяснял что-то декоратору, приказывал о чем-то костюмеру, глядел парики
у парикмахера, порхал от одного участвующего к другому, от одной «благородной любительницы» к другой, и всем и каждому старался угодить, сделать что-нибудь приятное, сказать что-нибудь любезное, дабы все потом говорили: «ах, какой милый этот Шписс! какой он прелестный!» Что касается, впрочем, до «мелкоты» вроде подрядчика, декоратора, парикмахера и тому подобной «дряни», то с ними Шписс
не церемонился и «приказывал» самым начальственным тоном: он ведь знал себе цену.
— Корова
у нас заболела, ваше сиятельство, — доложил он. — Посылал я за нашим ветеринаром, а
оказывается, что он уехал.
Не послать ли, ваше сиятельство, за городским ветеринаром? Если я пошлю, то он
не послушается,
не поедет, а если вы ему напишете, то тогда другое
дело. Может быть,
у коровы пустяк, а может, и что другое.
И так как
у Ивана Иваныча, в минуту нашего посещения, собралась партия в винт и между винтящими
оказался и прокурор, то нас,
не откладывая
дела в долгий ящик, отправили в острог. Там мы нашли, кроме товарищей по путешествию, еще Ивана Тимофеича, который, как увидел нас, сейчас же воскликнул:"Они самые и есть!"Очной свод был кончен.
Все лишнее,
не вмещавшееся в эти пределы, она отсекала, как бы говоря:
у меня и настоящего
дела довольно, а в остальном, буде это
окажется нужным, пусть разбираются последующие ябеды!
Иван Алексеич повел носом. Пахло фруктами, спелыми яблоками и грушами — характерный осенний запах Москвы в ясные сухие
дни. Он остановился перед разносчиком, присевшим на корточках
у тротуарной тумбы, и купил пару груш. Ему очень хотелось пить от густого, пряного соуса к дикой козе, съеденной в ресторане. Груши
оказались жестковаты, но вкусны. Иван Алексеич
не стеснялся есть их на улице.
Дело было округлено; оставалось только выполнить некоторые формальности. Призвали понятых и осмотрели скарб поповского сына —
оказалось, что он укрывает три чистых рубахи, новые пестрядинные портки, две пары онуч и зеркальце, перед которым,"по его показанию", он расчесывает по праздникам свои кудри. Распороли матушкины перины — нашли пух. Даже под косицей
у батюшки посмотрели, но и там превратных толкований
не нашли. Тогда батюшка осмелился и спросил...
Но
у большинства
оказалось не так, до народа им нет никакого
дела.
Услышав эту апострофу, Агатон побледнел, но смолчал. Он как-то смешно заторопился, достал маленькую сигарку и уселся против бывшего полководца, попыхивая дымком как ни в чем
не бывало. Но дальше — хуже. На другой
день, как нарочно, назначается тонкий обедец
у Донона, и распорядителем его, как-то совершенно неожиданно,
оказывается бывший полководец, а Агатон вынуждается обедать дома с мадам Губошлеповой и детьми.
У нее
оказались кое-какие деньжонки; она просидела несколько
дней, никуда
не показываясь, пока
не прошли на лице синяки. Тогда она оделась, как можно аккуратнее, и пошла к одной знакомой актрисе опереточного театра, с которой когда-то столкнулась в компании, кутившей в ресторане.
Наконец, наступил
день, когда в кармане
у него
не оказалось пятачка заплатить за ночлег.
Впоследствии
оказалось, что Фоме Фомичу в это время было
не до белого быка:
у него случились другие
дела, другие заботы; другие замыслы созревали в полезной и многодумной его голове.
С некоторых пор в одежде дяди Акима стали показываться заметные улучшения: на шапке его,
не заслуживавшей, впрочем, такого имени, потому что ее составляли две-три заплаты, живьем прихваченные белыми нитками, появился вдруг верх из синего сукна;
у Гришки
оказалась новая рубашка, и, что всего страннее,
у рубашки были ластовицы, очевидно выкроенные из набивного ситца, купленного год тому назад Глебом на фартук жене; кроме того, он
не раз заставал мальчика с куском лепешки в руках, тогда как в этот
день в доме о лепешках и помину
не было.
И так же незаметно, совсем случайно, вследствие непредотвратимого стечения обстоятельств, сложились
дела и повсюду кругом. Все остались на своих местах. Для каждого
оказалось возможным сделать исключение из правила. В строй попал только смотритель султановского госпиталя. Султанову, конечно, ничего
не стоило устроить так, чтобы он остался, но
у Султанова
не было обычая хлопотать за других, а связи он имел такие высокие, что никакой другой смотритель ему
не был страшен или неудобен.
«А кто его знает, каков он был, этот Самос? — думал он дальше, и струя веселого, чисто волжского задора разливалась по нем. — Ведь это только
у поэтов выходит все великолепно и блистательно, а на самом-то
деле, на наш аршин,
оказывается мизерно. И храмы-то их знаменитые меньше хорошей часовни. Пожалуй, и Самос — тот же Кладенец, когда он был стольным городом. И Поликрат
не выше старшины Степана Малмыжского?»
— Почему же ты
не хочешь? — порывисто спросила она. — Думаешь, я тебе в этом
не помощница?.. Нет, Вася, я хочу все
делить с тобой.
Не в сладостях одних любовь сидит. Если я тебе полчаса назад сказала, что без обеспечения нельзя женщине… верь мне… сколько бы
у меня ни
оказалось впоследствии денег, я
не для себя одной. Чего же тебе от меня скрытничать!
На другой
день мы продолжали наш путь. Когда лодки проходили мимо мыса Чжуанка, я, Ноздрин, Крылов и Чжан-Бао отправились посмотреть на змей, но расщелина
оказалась пустой. Мы перевернули несколько больших камней
у подножья карниза, но и тут ничего
не нашли.
— Обвиняют меня в ужасной вещи, в гадкой… Вы знаете, я занимался
у Хмурина
делами — главным образом в том смысле, что в трудных случаях, когда его собственной башки
не хватало, помогал ему советами. Раз он мне поручил продать на бирже несколько векселей с его бланковыми надписями, которые потом
оказались фальшивыми; спрашивается, мог я знать, что они фальшивые?